«МОЁ РОЖДЕСТВЕНСКОЕ ЧУДО»

ПРОЗА
Светлой памяти моего деда Корнея Семёновича.

Расскажу вам историю, которую иначе как чудо и не назовешь. Ей почти уже 50 лет и произошла она в канун рождества.
Жили мы в деревне: мама, дед по отцовской линии, старший брат Сашка и я — Ленка-Пенка, как дразнил меня мой брат за мою любовь к молочным пенкам. Отец? Не было его, уехал искать, как он сказал «счастья в личной жизни». Бабушка по материнской линии жила далеко от нас, другая бабушка — жена деда Корнея умерла задолго до моего рождения. Второй дед — отец мамы, погиб на фронте в 1942 году, когда ей было шесть лет.
Мама работала в колхозе с утра до ночи, брат ходил в школу в первый класс, а я все дни проводила в обществе соседских девчонок. Дед за мной присматривал, звал обедать, давал мелкие поручения, да проверял по многу раз в день валенки — сухие ли.
Чуть что, отправлял меня вместе с ними на печку сушиться да отогреваться.
В тот год дед за неделю до нового года уехал в Москву. Каждую зиму он продавал в Москве яблоки ( у нас был огромный сад) и мы с нетерпением ждали его возвращения с гостинцами и подарками. Все дни я была предоставлена сама себе. В начале было радостно делать что хочу и ходить куда хочу, а дня через три- четыре надоело.
Как-то вечером мне стало нехорошо: кружилась голова, болело всё тело и я упала в обморок. Меня привели в чувство, напоили чаем из заваренных вишнёвых веток и уложили спать раньше обычного. Помню, я долго вертелась в кровати, не спалось, просила принести мне кошку (я всегда с нее спала), а когда мне её принесли, забылась тяжёлым беспокойным сном. Впервые в жизни мне снился кошмар: то я летела кувырком с горы, то падала в бездонную яму, то за мной гонялись диковинные страшные звери.
Проснувшись на следующий день, я долго лежала. До тех пор, пока мать ни спросила: «Ты сегодня вставать собираешься?» Я повернула голову в сторону, откуда шёл голос и ответила:
— Так темно же, включите хотя бы свет, я давно хочу встать.
— Во, брехуха! Мам, не слушай её, опять придумала что-то.
Сашка всегда дразнил меня брехухой за мои постоянные фантазии. Но сейчас я лежала не шевелясь. Решив проверить, Сашка бросил в меня какую-то тряпку, похоже, это было моё платье, а так как я не увернулась, оно больно хлопнуло меня по лицу и я заплакала. Минуту стояла гробовая тишина. Вдруг она прервалась звуками бегущих матери и брата, на ходу сбивающих стулья и табуретки. Мама схватила меня за плечи и стала трясти. Она громко плакала и всё повторяла: «Ты меня видишь? Ты Сашку видишь?» Мне даже смешно сделалось: если я не вижу её, то как я могу увидеть Сашку. Но потом мне стало не до смеха — я и в самом деле ничего не видела. Оказывается, бывает и такое: лёг спать зрячим, а проснулся слепым.
Теперь меня за руку подводили к столу, давали хлеб в одну руку, ложку в другую. Я ела под всхлипывания матери. Потом вели в туалет, напяливая пальто и суя мои ноги в мои же валенки, и отводили снова на кровать. Сидеть на ней я не хотела, другое дело — печка, но туда меня не пускали, боясь, что упаду с высоты и разобьюсь. А чтобы не хлюпала носом, совали в руки кошку, которая, кстати, всегда смиренно сидела со мной. Так прошло два или три дня. Наконец то приехал из Москвы дед. Мать, плача и причитывая, рассказала всё, что со мной приключилось в его отсутствие.
— Кто приходил домой без меня? —
строго спросил дед, дослушав материн рассказ.
— Никого, кажись. Дунька только была валенки забрала, что вы подшили. Взяла, да ушла, рубль отдала Ленке за них в руки, а та спрятала его, мне не отдает.
— Дура ты, Валька, образованная, вот, что я скажу.
Когда дед сердился на нее, всегда так и говорил «дура образованная». Это уж много позже я узнала, что у деда образование было три класса церковно-приходской школы, а мать училась в советской школе, да побольше его — целых семь лет, вот он и ерепенился.
— Внуча, куда рублик дела? Дай мне его.
— Иди, дедуль, ближе, я скажу тебе.
Дед сел рядом, я обняла его за шею и прошептала на ухо наш с ним секретик. Он берег иголки для работы в коробке из-под конфет мопасье, которые сам и привёз. А коробку прятал под матрасом, на котором спал. Я дождалась, когда мама отвернётся, рублик в коробку и спрятала. По знакомым мне металлическим звукам, я поняла, что дед достал помятый рубль.
— Одевай, Валя, девку, бери рубль этот, да идите к Гераське.
— Так праздник же большой, сочельник, не примет — возразила мать.
— Бегом, дура, пока девка не ослепла совсем, скажи, я просил.
Слушая эту словесную перепалку, я поняла, что дела мои плохи, стало страшно, но я сидела на своей кровати с кошкой в руках не шелохнувшись. Гараська — это дед Герасим, друг моего деда с самого рождения. Летом они часто сидели на завалинке у дома Гараськи — так по-деревенски его называли все за глаза, при встрече же именовали Герасимом Матвеевичем. Встречаясь, они подолгу разговаривали обо всех сельских новостях и своих житейских делах. Я всегда вертелась рядом. Через некоторое время меня посылали собрать падалицу белого налива, а когда я приносила корзину с яблоками, два деда уже были весёлыми, брали по яблоку, грызли их остатками своих зубов. И я понимала, что в тайне от бабы Маши — жены Гараськи, деды уже выпили по рюмке настойки. Рюмки стояли здесь же на завалинке, в них на донце розовели остатки наливки. Однажды дед мне даже разрешил выпить оставшуюся каплю. Она медленно скатилась мне на язык. Это было так вкусно!
Тут мои ноги стали совать в валенки, по пыхтению я поняла, что это Сашка. Потом он же напялил на меня почему-то своё пальто, мать завязала всю мою голову огромным пуховым платком и мы пошли к Гераське. Жил он не далеко, через ручей.
Войдя в дом, мать поздоровалась и, всхлипывая, поведала мою историю. Дед Гараська слушал молча. Я стояла рядом, закутанная в платок и думала: «Мало, что ослепла, так ещё и задохнусь», но, понимая всю серьезность ситуации, стояла не шелохнувшись, только бы не выгнали.
Выслушав мать, дед Гараська молча подошёл ко мне, снял платок. Взял двумя руками мою голову, повертел, наклоняясь до самого моего уха, долго что-то шептал. Из всех слов я только и разобрала «Богородице Дева, радуйся», да чаще всего он говорил «спаси и помилуй». Невольно я тоже про себя стала повторять: «Спаси и помилуй».
Закончив , дед Гараська сказал матери:
— Надысь надо было. Ну, да Бог милостив.
Мать снова завсхлипывала.
— Рубель- то давай сюда.
Мать отдала ему рубль, послышался звон стекла — это дед взял какую-то посудину, он вышел на некоторое время. Мы так и стояли в пороге, пройти он нам не предложил, а самовольничать мы не осмелились. Вернувшись, он отдал матери посудину с водой, сказав:
— Вот вам вода, умоешь дома, да выпить дашь три глотка и утром тоже. Рубель сожги, да пепел брось по ветру. Всё, идите с Богом.
Назад дорога оказалась почему-то веселее, я уж подпрыгивала, пару раз проваливалась в снег, выпустив мамину руку, хохотала. Мама меня одернула:
— Погодь радоваться то. А у самой голос повеселел.
Дома мы все сделали как было велено. Меня умыли, дали выпить строго три глотка и отправили спать. Спала я долго, до самого обеда, никто меня не будил. На этот раз мне ничего не снилось, я просто крепко спала. Проснувшись, я открыла глаза и долго рассматривала потолок с трещинкой в углу, потом узор на ковре. Вспомнив про деда и московские гостинцы, повернулась лицом к окну. У окна стоял стол, накрытый темно-зеленой скатертью. На нем лежала целая гора орехов, пряников, конфет в разноцветных бумажках, каких не было в нашем местном сельпо. И среди всех выделялась одна самая большая конфета в красной блестящей бумажке. Дед, как обычно, подшивал чьи-то валенки черной дратвой, Сашка водил пальцем в букваре, шевеля губами. Я же смотрела только на эту красную конфету, боясь пошевелиться — вдруг она исчезнет вместе со всеми остальными угощениями. И, наконец, не выдержав, произнесла:
— Саш, дай мне конфету. И добавила, что со мной по отношению к нему было крайне редко, — пожалуйста.
Сашка поднял голову, его палец застыл на одном месте. Отложив букварь в сторону, он встал, взял конфету со стола и подал мне. Но я отодвинула его руку, сказав:
— Нет, не эту, вон ту красную.
Сашка молча посмотрел на меня, глаза его округлились, даже рот открылся от удивления. Он повернул голову в сторону деда. Дед, подняв на нас голову, на мгновение застыл с вытянутой рукой с иголкой. Затем, закрепив иглу в валенке, чтоб не потерять, отложил его в сторону, встал и, повернувшись к углу с иконками, размашисто перекрестился, поклонясь до пола. И даже не закряхтел разгибаясь, как это обычно бывало. Подошёл ко мне, снова взял мою голову в свои шершавые, чёрные от дратвы ладони, повертел, внимательно вглядываясь в мои глаза. Прижал меня крепко к своей груди, шепча: «Слава тебе, Господи! Слава тебе, Господи!» По его морщинистым щекам потекли слёзы. Сашка, хохоча, сыпал мне конфеты в кровать, а я, повиснув на дедовой шее, смеялась, как Сашка и плакала, как дед:
— Дедочка, родненький как я без тебя скучала! Я уж думала, никогда тебя не увижу.
Мы сидели среди конфет, обнявшись втроем. Дед гладил меня по голове шершавой ладонью и всё шептал: «Слава тебе, Господи! Вот так чудо! Вот так праздник! Слава тебе, Господи!»

Автор:Елена Щетник

Поделиться ссылкой:

Обновлено: 14.02.2020 — 15:32

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *